Понятие о Церкви апостольской: это трансцендентная духовная величина. И поскольку человек принадлежит ей, он уже не принадлежит миру сему.

Понятие о Церкви “господствующей”: это сословие священников – жрецов, живущих за счет “несовершеннолетних” (“стада”) и действующих в воспитательно-исправительном учреждении (церковном строении), объявленном ими “жилищем Духа Святого”.

Постепенное обмирщение Христианства как институциональной Церкви началось задолго до его принятия Константином в качестве господствующей религии Византии. И началось оно с преобразования епископского сана в апостольский. Как было доказать, что основанные апостолами общины христиан – Церковь Христова – сохранили в полной чистоте учение Иисуса Христа, и что в них живет сила Святого Духа, которая, в случае надобности, решает все спорные вопросы в Церкви?

Сначала ссылались на тот факт, что истинное учение сохранилось потому, что новые христианские общины были основаны учениками апостолов – апостольскими мужами, затем преемниками апостолов и мужей апостольских – апологетами, затем их учениками и, наконец, “старцами”. Но эти ссылки на “старцев” уже порождали сомнения. А тем временем количество епископов резко возросло, особенно в Риме. Поэтому было логичным перенести древнее почитание апостолов и их учеников (и учеников их учеников) на этих епископов, что и сделали св. Ириней Лионский (середина-конец II-го века, замучен в 202 году при императоре Септимии Севере) и Тертуллиан (родился около 160 года, год смерти неизвестен, но не ранее 220-го).

Ириней откровенно проводит ту мысль, что сану епископов, основанному на апостольской преемственности, присуща благодать истины. Это было догматическим выражением почета, которым было окружено епископство. Хотя отождествлять апостолов и епископов, а тем более применять апостольскую преемственность к отдельным, впадавшим в заблуждения и “слабости” епископам, вряд ли было уместным, что давало повод к сомнениям в правильности этого отождествления.

Каликст (Каллист) I-й (римский папа 217-222 гг.) на этом учении Иринея посчитал возможным присвоить себе полный апостольский почет и апостольские полномочия. Возглавляемая антипапой Ипполитом (около 170-235 гг., плодовитый раннехристианский автор, мученик, второй антипапа, ему прописывается “Апостольское Предание”) партия римского духовенства обвиняла Каликста в снисходительном отношении к грешникам (прелюбодеям) и отпавшим от веры христианской во время гонений.

Тертуллиан не приписывал епископам безоговорочное обладание ими Духом Святым (для отпущения грехов).

На Востоке и в Александрии “апостольскую преемственность” признали гораздо позже – Климент Александрийский (год смерти около 218-го) ничего не говорит об этом. Молчит об этом и основная запись “Апостольских конституций”.

Дальнейшее развитие апостольской преемственности епископата как преемственности благодати Святого Духа наложило на господствующую Церковь неизгладимый отпечаток. И если первоначально Церковь считалась “небесной подругой Христа”, Его Телом, сосудом Святого Духа, и христианство исповедовало веру в Бога и веру в обладание Духом Святым как направляющей силой Божией и надежду на спасение того, кто удостоился чести быть причисленным к Церкви Христовой (“Святой Церкви”), а каждая отдельная христианская община считалась земным отражением единой святой Церкви, то с принятием апостольской преемственности епископами церковь сделалась учреждением исповедания веры и была объявлена епископами наследницей апостолов и обладательницей истинного апостольского учения: надо непременно быть членом этой “единой апостольской церкви”, чтобы получить право на спасение, так как только ей дано “спасающее исповедание”. Церковь из союза спасения и святых становится условием спасения, сразу попадая под влияние иерархического понятия о Церкви.

Тертуллиан, понимая, к чему может привести это “влияние”, восстал против него и вернулся к древнейшему пониманию Церкви как “союзу избранных, союзу святых”. Но нашлись и те, кто стал активно развивать иерархическое понимание церкви, и в первую очередь – Киприан Фасций Цецилий (год смерти 258-й), епископ Карфагена, один из самых зажиточных граждан Карфагена (еще до своего епископства). Каликст I-й и Киприан на пару разработали иерархическое понятие о церкви из конкретных условий, в которых им пришлось жить. Лишь в одном “пункте” Киприан не согласился с предложенной “икономией” Каликста I-го – он не решился узаконить тотальное смирение церкви, на котором настаивал римский епископ.

Основная идея епископальной организации церкви заключалась в том, что в условиях гонений на христиан в III-м веке считалось невозможным сохранение веры даже в самых отдаленных общинах. И эта идея единой епископальной организации церкви как учреждения, как союза, организованного по единому уставу, оттеснила значение учения веры и понимание церкви как мистическо-философского Тела Христова. По Киприану, Церковь стоит исключительно на епископах как продолжателях дела апостолов, поэтому общение с Богом частных лиц стало возможным только в форме подчинения епископам. Единство истины стало пониматься как единство церкви в единстве епископов. Это понимание не изменилось до сегодняшнего дня. Но хотя Киприан и поставил единство организации церкви выше единства ее вероучения, при этом он сохранил элемент христианства в том, что всегда требовал христианского поведения от епископов, которые в противном случае должны были лишаться сана. Последствием теории Киприана было то, что он отождествил еретиков-богоборцев и схизматиков, имеющих иное рассуждение о Церкви. Выдуманная им “единая епископальная церковь” на самом деле оказалась фикцией: христианства в ней не существовало – ни при Константине Великом, обладавшим исключительной государственной и церковной властью (императоры со времен Константина считались “внешними епископами церкви” – ее руководителями), ни при Юстиниане I-м, прозванным его прижизненным биографом Прокопием Кесарийским “антихристом” (см. его книгу “Тайная история”), залившим кровью всю Византию и насаждавшим т. н. православие как картофель. Нет христианства в епископской церкви и сегодня.

С середины II-го века среди христиан стали распространяться идеи сопротивления процессам обмирщения Церкви, вызванные гонениями против христиан, которые видели свою правду в исторической и богословской основе, в своей исповеднической вере. Возглавили это сопротивление монтанисты (получившие в церковной литературе свое название по имени Монтана из Фригии, бывшего языческого жреца, обратившегося в христианство в середине II-го века и восставшего против складывающейся церковной иерархии; известно сочинение против монтанистов, написанное в начале III-го века Аполлонием Эфесским. В III-м веке монтанизм, осужденный епископальной церковью, представлял Тертуллиан). Монтанистам пришлось выделить в понимании Церкви Христовой более строгое применение законов нравственности. Тогда же получило широкое распространение и “раскольническое”, с точки зрения епископальной церкви, движение навациан, названное так по имени римского антипапы Новациана (200-258 гг.), создавшего учение, по которому Церковь есть общество святых, и все отрекшиеся от своей веры во время гонений или впавшие в смертные грехи ни в коем случае не могут быть приняты обратно, как это практиковалось в епископской церкви через “отпущение грехов”. Общины новациан просуществовали до VII-го века; новациан называли “кафарами” (“чистыми”), в отличие от “христиан” господствовавшей епископальной церкви – “церкви нечистых”. Сохранилось два сочинения Новациана в корпусе сочинений Тертуллиана “О Троице” и “Об иудейской пище”.

Следствием явился великий раскол (“Великая Схизма”) древней христианской церкви на две церковные общины: одна стала впоследствии сугубо государственной организацией, учреждением исповедания веры, иерархической системой,  положенной в основу ”императорской церкви» Константина “Великого” в 313-м году (Миланским эдиктом), поддержанной “святыми отцами” I-го Вселенского собора в 325-м году и достигшей своего “расцвета” при императоре Юстиниане “Великом” в середине VI-го века, а другая – новацианско-монтанистская, обращавшая свое внимание главным образом на вопросы христианской дисциплины и нравственности, которые она решала в смысле более строгого и точного соблюдения. И это течение представляло громадную силу, тем более что господствующая епископальная церковь стала резко продвигаться в деле секуляризации и обмирщения.

Деятели господствующей церкви понимали, что победа исповеднического направления (монтанизма) привела бы к сильному поредению христианских общин, потому что планку в исповедании своей веры новациане-монтанисты ставили несравнимо выше усредненных нравственных требований “иерарщиков”. В результате общины “нечистых” стали отделять нравственность духовенства от нравственности мирян (например, в вопросе единобрачия) и постепенно выхолащивать “излишнюю строгость” – строгую святость жизни, хилиазм (богословское понятие о “тысячелетнем царстве” христиан, после которого наступит “Страшный суд” и “жизнь вечная” под новым небом и новой землей), пророчество, правоспособность мирян и пр. Сильнее всего противоречия этих двух направлений христианства проявились в вопросе отпущения грехов. Монтанисты, в принципе не отвергая епископства, отдавали право отпущения смертных грехов одному Святому Духу, а так как Дух не связан с саном, то именно в силу этого они отрицали это полномочия в людях, каковыми были все епископы: отпущение смертных грехов, по мнению монтанистов, зависит всецело от Божьего милосердия, а не от милости епископов. Совершившие смертные грехи (“хула на Духа Святого”, богоборчество, блуд, содомские грехи и прочие, “вопиющие к небу об отмщении”…) изгонялись из общин. Таковые души впавших в смертные грехи поручались исключительно Богу.

Приведем такой пример. Императрица Феодора, жена императора-“антихриста” Юстиниана I‑го, до замужества была одержимой нечистым духом извращенкой – проституткой самой низшей категории, т. н. цирковой “пехотой”, обслуживавшей за ночь десятки центурионов… Юстиниану именно такая жена и нужна была. Господствующая епископальная церковь тут же “отпустила” ей все грехи, и Феодора с чувством собственного достоинства стала императрицей и ввела в обязанность сановных лиц падать перед ней ниц и лобзать ее стопы. Причем перед этим эти знаменитые граждане должны были проползти на брюхе приличное расстояние к ее резиденции. И это исчадие ада было канонизировано императорской церковью и считается “святой” до сего дня – вместе со своим супругом Юстинианом-“антихристом”. (Биография Феодоры приведена Прокопием Кесарийским в приложении к главе об Юстиниане в “Тайной истории”.)

С иным пониманием покаяния мы сталкиваемся в “Житии Марии Египетской”: будучи блудницей-куртизанкой (гетерой), Мария чудом Божьим (Духом Святым) была приведена в состояние покаяния, и в ужасе от своего образа жизни удалилась от мира в пустыню. Конечно, ни одна община монтанистов не приняла бы к себе погрязшую в смертных грехах женщину, но никто из монтанистов не отрицал возможность ее покаяния и спасения именно как результат воздействия Духа Святого, минуя догмы и каноны господствующей епископской церкви – придуманное епископами-жрецами “прощение и отпущение” грехов. И Мария в египетской пустыне, куда она удалилась, достигла святости жизни именно посредством этой Божьей благодати. За что и была прозвана “Марией Египетской”. И за этот свой духовно-нравственный подвиг она была причислена к лику святых и монтанистами, и иерархической епископской церковью. Только таким образом человек, совершивший смертный грех, по мнению монтанистов, мог быть прощен Богом. (Интересно упоминание о “кающихся до смерти” в специальных монастырях у Иоанна Лествичника…)

Епископам-приспособленцам приходилось придумывать и присваивать себе право отпущения смертных грехов, ссылаясь на свой якобы “апостольский сан”, вопреки их же собственному принципу, что только крещение снимает все грехи с души человека. Римский епископ Каликст был первым, кто стал требовать для епископов неограниченного права “отпущения грехов”, включая и смертные грехи. Ему резко возражали и монтанист Тертуллиан, и преданный епископальной церкви епископ-соперник (названный “антипапой”, хотя антипапой в истинном смысле этого слова был как раз Каликст I-й), уже ранее упоминаемый Ипполит Римский. Монтанисты добровольно выходили из “епископальной церкви”, ставшей бездуховной (“психической”), в то время как епископы “каллистиане” отстаивали свое обмирщенное понимание церкви, жертвуя ее христианским духом. Вся последующая история этой “бездуховной” церкви – всё более и более откровенная апостасия, вплоть до оправдания любого греха, и даже предательства Христа во имя сохранения за собой епископского сана и “церкви” (т. н. “икономия”), что наиболее кощунственно проявилось в эпоху большевистского геноцида в СССР в лице “сергианской церкви”, признавшей богоборческую власть “властью от Бога” ради якобы сохранения учреждения/института под названием “церковь” (сегодня наследники по-прямой предателей “сергиан” – епископы РПЦ МП).

Так, уже в III-м – начале IV-го века н. э. на место христианства, имевшего дух истины в своей среде, стало церковное учреждение, обладавшее “Священным Писанием” и “священным саном”. И последующее изучение истории господствующей церкви есть не что иное, как открытие всё новых и новых вероотступнических глубин, вплоть до откровенного христопредательства. Но во все века были и истинные христиане, остававшиеся преданными Иисусу Христу, о которых у нас и пойдет речь (потому что только благодаря им и мы сегодня имеем возможность попытаться спасти свои, такой дорогой ценой выкупленные Иисусом Христом души).

Дальнейшее применение на практике “отпущения грехов” епископальной церковью привело к расколу при Ипполите (“прощение прелюбодеев”), а после Дециевых гонений пришлось “прощать” грех вероотступничества. Причем пришлось отменить права духовных лиц, не имеющих сана (исповедников во время гонений), и подчинить отпущение грехов казуистическому епископальному методу, основанному на учении папы Корнилия Римского и Киприана.

Так произошло полнейшее изменение в понимании Церкви. Она была признана собранием “чистых” и “нечистых”, а святость свою она сохраняла лишь в силу своих даров, состоящих, кроме христианского учения, преимущественно в епископском сане, то есть в судьях от имени Бога и в таинствах, которые преподаются только в этом учреждении, и никто, кто стоит вне этого “учреждения спасения”, спастись уже не может. Никто вне стен господствующей церкви не мог достигнуть и блаженства, как его понимали “право правящие” епископы. Так эта церковь превращалась в некое воспитательно-исправительное учреждение, учреждение культа для “спасения”.

Безусловно, всё это не могло пройти без сильнейшего противодействия, исходящего из Рима (новациан) и охватившего в скором времени все церкви римской провинции. Новациан требовал от епископской церкви лишь одного: неотпущения греха вероотступничества, отпадения от Церкви Христовой, потому что в противном случае “всё дозволено” и в Церкви не может быть святости. Но и это требование произвело такое же противодействие со стороны официальной церкви, как и предъявленное двумя поколениями ранее требование монтанистов. Но епископальная церковь не захотела потерять колоссальное количество христиан, выполнивших указ императора Деция о том, что каждый житель империи должен был публично, в присутствии местных властей, принести жертву богам римского пантеона и отведать жертвенного мяса, после чего получали специальный документ о благонадежности, подтверждающий присягу этим богам (libellus). О высочайших духовно-нравственных критериях речь уже не шла. В эту эпоху епископы перевели свои общины, “с мудростью и относительной строгостью”, в новое положение. Для этих общин теперь годилась “опекающая” их епископальная церковь, и членам этих общин волей или неволей пришлось смотреть на себя как на несовершеннолетних, как на “стадо”, которое пасут “заботливые пастухи”. И только такая церковь вечно новоначальных приобрела ту законченную форму, в которой она могла стать мощной опорой государства, потому что она подчиняла и воспитывала чернь. При этом “стадо” церковное было более упорядочено, чем любые иные верующие в империи, и сокровища Евангелия всё еще хранились в лоне епископальной церкви (хотя бы формально).

Сословия священства

Нам необходимо выяснить, как появилось на земле сословие священников.

Первым назвал епископа священником Тертуллиан. Священнодействующие лица ранее встречались у гностиков; в церкви действовали пророки и общинные литурги, которые стали сравниваться с ветхозаветными жрецами. К 250 году святительский характер епископов и пресвитеров развился довольно быстро, причем как на Востоке, так и на Западе. На Западе даже появилось сословие святительских слуг (лиц так называемого “малого посвящения”). Законченное понятие о священстве мы находим у Киприана, у тогдашних римских епископов и в основной записи Апостольских конституций. Епископы (на втором плане пресвитеры) считались представителями общин перед Богом, и никто кроме них не имел права приносить жертву, то есть совершать евхаристию; в то же время епископы и пресвитеры были и представителями Бога перед общиной, и как заместители Иисуса Христа, раздающие пасомым “Божью милость” – отпускали грехи и причащали, либо отказывали в ней. Епископы и пресвитеры стали заведующими благодатью.

Для узаконения этих учреждений всё настоятельнее ссылались на ветхозаветных жрецов и на весь иудейский распорядок культа. Широко распахнулись двери культа язычеству и иудейству для установления прав и обязанностей священнников, а голос стареющего Тертуллиана, убеждавшего вернуться к всеобщему священству, был оставлен без внимания. Появились распоряжения о десятинах, днях очищений[1] и, наконец, о дне субботнем, как бы перенесенном на воскресенье[2].

Так священство стало сугубо жреческим понятием, а жречество и жертвоприношение обуславливают друг друга: идея о жертве с самого начала имела широкое распространение в церкви, но новое понятие о церкви и священстве должно было отразиться и на понятии о жертве (в первоначальной церкви это чистая жертва души, хвалебная жертва, жертва всей жизни). Идея жертвы достигает своего полного развития у Киприана: у него само собой разумеется, что христианину, не способному остаться безгрешным, надлежит умиротворить разгневанного Бога искупительными жертвами. И после упражнений в покаянии милостыня составляет самое действенное средство, потому что “молитва без милостыни суха и бесплодна”. В своих сочинениях Киприан развил целую теорию о пути к милости. Со времени Дециевых преследований эти “пути милости” входят в систему отпущения грехов церковью и занимают твердое положение в ней. Теперь, даже предав Христа и публично съев идоложертвенное, посредством этой самой милости – “посредством добрых дел” – можно добиться Божьего снисхождения и вернуться к христианству.

В понимании “жертвы” Киприан и здесь показал свою “силу”: он впервые в истории церкви приурочил специфическую жертву – евхаристию – к специфическому сану священника и породил представление о повторении священником жертвы Христа! То есть “о приношении Плоти и Крови Господа Иисуса Христа”, которое он подвел под точку зрения инкорпорации общины и отдельных членов во Христе: что только посредством причастия отдельные члены церкви инкорпорируются (включаются в состав, присоединяются) в общину. Киприан впервые засвидетельствовал абсолютно ясным образом, что поминанию приносящего жертву (причастника) присуща особая умилостивительная сила. Хотя сугубо в догматическом плане этот обряд в самом строгом смысле никак не мог быть отнесен к отпущению грехов, несмотря на торжественность разработанных церемоний, связанных с этим “жертвоприношением”. Поэтому утверждение Киприана, что этот обряд составляет повторение жертвы Христовой оставалось лишь голым утверждением, противоречащим прежним церковным правилам о крещении и покаянии. Как обряд жертвоприношения Причастие никогда до Киприана не стояло на одной ступени с крещением, но для “воспитания” народной фантазии это торжественно обставленное действо стало главной мистерией епископальной церкви, призванной иметь величайшее значение в инкорпорации новоначальных, не имеющих ни духовного опыта, ни каких-либо знаний о том, что такое Церковь Христова.

По строгой теории христианства истинной церкви I–II-го веков, крещенному не следовало ожидать каких-то новых, дарованных Христом средств благодати, а надлежало лишь исполнять закон Христов. Но с этого трагического момента, когда господствующая епископская церковь стала отпускать и смертные грехи, это “отпущение” в виде “причастия” стало казаться “стаду” действительным средством благодати, ни в чем не уступающим крещению, а может и превосходящим (“по сакральности”) оное. И это представление усиленно возгревалось епископами и пресвитерами из “церкви нечистых” до гипертрофированных размеров, когда многие “пасомые” уже и жить не могли без этой “священной пищи” и причащались чуть ли не ежедневно, возведя ядение “тела” и питие “крови” Иисуса Христа в ранг святости и главное дело своей жизни – в методику своего “спасения”.

Но даже при этом выпускалось из виду представление о том, что не Бог через священника очищает грешника, а именно грешник своими подвигами покаяния заслуживает себе отпущение грехов перед Богом. Таким образом, выдуманное господствующей церковью приобщение к “божественной жизни” посредством “священной пищи” и составляло то главное новшество новой церкви, к которому присоединились всевозможные суеверные фантазии вроде причастия как средства бессмертия и т. п., и сугубо духовное сплеталось с телесным и превращалось в дикий спиритуализм, “каннибализм”. Издревле христиане понимали Тело Христово как Дух, и, совершая евхаристию, никто и не думал об историческом субстанциальном теле Иисуса Христа: достаточно было осознать, что Дух становится восприемлемым для чувств в виде преломляемого хлеба и чаши вина. В этом состояла особенность Церкви Христовой.

Но новая епископская церковь стала говорить о трансформации элементов самого причастия в настоящую человеческую плоть и настоящую человеческую кровь (уже Иустин Философ – год смерти 165-й – говорил о трансформации, которая происходит с причащающимися…). Александрийцы и здесь, как и во всем, что делала епископская церковь, усматривали мистерию за мистерией; они приноровились к обряду причастия, но хотели быть таковыми духовными христианами, которые во всякое время живут Логосом и празднуют вечное причастиев Духе и Истине. Без всяких “трансформаций” и теофагии…

Итак, сословие епископской церкви – это церковь антропоморфитов, церковь “буквы”, убивающей всё живое, и одновременно – это магия мистерий, суеверий, подчинение авторитету и рабская покорность.

А Церковь Христова – это чрезвычайно живое представление о свободе духа и ответственности каждого отдельного человека в области нравственности.

Сергей Чечуга


[1] Например, у женщин в связи с месячными и родами, что, кстати, в Апостольских конституциях отвергалось как обряды, утратившие значение. – прим. ред.

[2] Т. е. воскресный день стал христианским “субботствованием” по ветхозаветному образцу, а не самодостаточным днём, посвященным Христу. – прим. ред.

Реклама